Кайчи

В. Г. Кушнаренко-Суртаева

КАЙЧИ

Как дань уважения к нашему земляку,

знаменитому сказителю-кайчи

Николаю Улагашевичу Улагашеву

я посвящаю эту сказку.


Привычно держа правой рукой полую узкую, похожую на тело утки, фигуру топшуура, кайчи левой рукой подтягивал струны. Большой палец правой руки поочередно трогал то одну, то другую веревочку из конского волоса, любовно сплетенную так, что она была и прочной, и гладкой, и тонкой. Именно струны, могли говорить в утробе топшуура под натянутой телячьей кожей на кедровую лодочку. Нехитрое на первый взгляд приспособление в руках музыканта становится волшебством.

Вот струны натянуты так, как того хотел кайчи. Прикрыв глаза припухшими от природы веками, мужчина стал что-то наигрывать. Кажется, - это идет человек. Идет неторопясь — раз-два, раз-два, остановился, прислушиваясь. Где-то заговорила речка. Тихо-тихо зажурчала, потом громче, громче, и вот уже ревущий поток грозит смыть всё на своем пути. А потом стало тише, тише... Кажется, музыкант перешёл реку по мостку, и теперь уходит в глубь тайги. Да-да. Зашумели кедры, зашелестели листья кустов, шуршит трава под ногами. Остановился, вроде прислушивается. Вдалеке-вдалеке закричал марал. Вот ближе закричал другой. Вот снова вдалеке. Снова близко. Значит, быть битве двух соперников. Верно. Крики соединились. Слышны сопения и удары рогов, стоны и вскрики. Долго бьются. Знать, оба сильны и здоровы. Чем-то все это закончится?! Смертью?.. Вот затишье и... страшный удар. Два вскрика боли. Два стона. Смерть?..  Тихо... Потом тоненькая струна жалобно застонала, и ... удалились звуки. А толстая струна торжествующе сообщила о победе...

Певец открыл глаза.

Он сидит у небольшого родничка, подобрав под себя ноги. Склон голой горы греется своей южной стороной на горячем солнышке. А родничок течёт проворной струйкой вниз, под гору, где ждет его другая струйка, третья, четвёртая, чтобы вместе стать ручейком, потом слиться с другими и стать речкой, добежать до зелёной красавицы Катуни. А там - аж дух захватывает! - добраться до самого севера, где ждет соленый океан.

Музыкант омыл руки в ледяной струйке, напился из пригоршни, поцокал языком, дескать, водица - клад. Он омыл бородатое лицо, сняв шапку, отложив топшур, но, не поднимаясь на ноги… Он очень устал сегодня. Немолодые ноги в удобных ичигах гудят, словно ветер в дудке.

Кайчи усмехнулся, вытер о полу одежды руки, взял топшуур и провел по струнам снизу вверх, сверху вниз, слегка нажимая. Получился скрипящий гуд. Ага. Вот так стонут его ноги.

Сейчас он еще испьёт водицы, ещё раз омоет лицо, брызнет на грудь и пойдёт вниз, к стойбищу. Сегодня он начнёт повествовать людям о том, как в давние времена пришли сюда монголы…

А пока мужчина собирает вокруг себя небольшие, с кулак, камни и обкладывает родничок, маленький, в две четверти исток, пробившийся сквозь камни и землю. Даже бочажинки у него ещё нет. Совсем ещё ребёночек этот аржанчик.



Мужчина снял с ремня тажуур, несколько раз прополоскал его водой и наполнил до краёв. Надо спросить, знает ли кто про молодой аржан. Здоровый ли он? На вкус-то очень приятный.

Наконец, кайчи встал, поднял с земли свои вещи, - котомку да топшуур, посмотрел еще раз на аржан и стал спускаться с горы.


***


Людей собралось много. Мужчин было больше, чем женщин и детей. По одежде можно было различить, кто какому роду принадлежит. Из этого стойбища собрались все от мала до велика. Из соседних пришли мужчины, юноши и девушки. Молодых женщин почти не было. Не оставишь же без присмотра детей и хозяйство!

А вот пожилые женщины пришли. Расселись на кошмах. Каждая принесла с собой свою. Вышивала сама, когда ещё зрение не подводило. Свой, родовой рисунок старательно обрисовывала. И платье и чегедек украсила по родовому, и голову одела, как положено. И девушки тоже так одеты. Им сегодня и себя показать и жениха присмотреть, если ещё не просватана с детства.

Рассаживаются, взглядывая на певца, на парней, на всех вокруг, оценивают скромность поведения, приветливость. Кто-то раскуривает одну трубку на всех.

Кайчи усаживается на разостланную хозяином кошму, складывает удобным калачиком ноги, сосредоточенно, без улыбки осматривает своих слушателей, настраивает в последний раз свой топшуур и замирает. Замирают и зрители.

Раздаются первые звуки двухструнного друга походной жизни певца. Его помощника. Его души. Все знают, что сегодня им предстоит пережить с поэтом большую трагедию их гор. Их народа.


 ***


Топшуур кукует весну, кричит таралкой, шумит ветвями, смеется детским смехом, ржет лошадью, журчит речкой... Мир и спокойствие на Великом Алтае. Но вот раздался топот лошади. Чужой топот. И всё вмиг смолкло.

Зрители вслед за музыкантом замерли. Было так тихо, словно беда к ним пришла сейчас, а не тогда, много поколений назад.

Топшуур словно взорвался громоподобно и певец закайларил. Самым низким, невообразимо низким, звуком с переходом, почти незаметным в гудении и сочетании с шумом топшуура, кайчи поведал о беде, которая нагрянула лавиной, всеохватывающе. Казалось, его голос уже никогда не смолкнет. Никогда не прервется. Люди, как наяву, видели тысячи беспощадных воинов монголов, которые, словно вышедшая Катунь из берегов, заливала всю долину до самого истока.

Наконец гудение оборвалось. Побледневшие люди в оцепенении не сводили глаз с кайчи. А он сидел, раскачиваясь, как от невыразимой скорби, и молчал.

Потом тронул одну струну. Едва слышно она простонала, вздохнула и замерла. Потом другая подала голос. А потом вместе они запричитали над телами своих сородичей. Голос кайчи уже не гудел, как прежде. Он кайларил плач. Но вот в кае появилась твердость. Он переходил на высшие ноты, словно поднимая всех, кто еще жив, на борьбу.

Певец стал кайларить и петь словами, рассказывая, что стало с жителями священной долины. Вот он замолчал, а его топшуур заплакал голодным ребенком, потерявшим свою мать. Вот зарыдал старик, у которого убили всех.

А вот свистят камчи, опускаясь на плечи и головы тех, кого ведут в плен. Рыдают девушки, скрипят зубами мужчины, не желая жить, считавшие смерть лучше неволи. Их мысли сейчас передаёт голосом, словами, каем, топшуром -- певец.

Снова остановка. Молчит кайчи. Молчит его послушный друг. Молчат зрители. Кайчи прикрывает веками глаза и передаёт картину привала врагов-победителей. Слышно гудение костров. Монголы дуванят дуван. Разбирают добычу. Вскрикивают женщины, отданные в рабыни завоевателям.

Среди зрительниц - девушек кто-то сдержанно вздохнул и всхлипнул. Певец не прервал повествования. Его топшуур рассказывает горе и страдания. Его кай, на одной ноте помогал топшууру.

И вдруг в этот рассказ ворвался, словно вихрь, новый мотив. Это на выручку своим соплеменникам поспешили те, кто собрался после набега, и вот разразилась битва. И снова топшуур и голос певца создают неповторимую гамму звуков битвы. Но полегли храбрые батыры в неравной схватке, а горячая кровь окрасила зеленую Катунь в алый цвет. Шумит река, страдает, унося тысячи тел всё дальше и дальше от родных стойбищ.

 Среди собравшихся на встречу с кайчи, прижавшись к матери, сидел мальчик лет шести-семи. Широко раскрытыми глазами он смотрел на певца, а перед мысленным взором его вспыхнула яркая картина. Он, сегодняшний мальчик, это — одна из пленённых девушек. У неё такие же, как у него, синие глаза, тёмные вьющиеся волосы, красивые губы и вообще — она –  это – он!  мальчик!

Мальчик чувствует в своем сердце несказанное чувство любви. Она, эта любовь, сосредоточилась сейчас в один комочек. Это и любовь к своей долине, оскверняемой ордой и к родичам, погибшим и погибающим у неё на глазах, и девичья любовь вон к тому батыру, который бьётся с целой тучей врагов. Он пробивается к ней. Девушка видит лицо любимого, который изредка находит взглядом её, связанную, бьющуюся в руках мужчин, уносящих её дальше от поля битвы. В невыразимом чувстве отчаяния, она взглядывает на парня, видит его огненно-чёрные глаза, тёмные волосы и руки, в которых зажата булава, и... теряет сознание.

Мальчик тоже потерял сознание. Мать подумала, что ребенок уснул, стала укладывать его поудобнее, но он пришёл в себя.

Певец допел. Мальчик пристально посмотрел на него и вдруг понял что сегодняшний кайчи это он, тот, которого любит та девушка! Это он - парень, которой пробивался к ней сквозь врагов.

Мальчик прижал руки к груди, где больно билось его сердце. Он ощутил ту свою любовь которую испытывала девушка. Он рванулся к кайчи, но мать крепко прижала его к себе и прошептала:

 — Потерпи, сынок. Видишь как он устал....

Кайчи открыл глаза, Осмотрел безмолвную публику и заговорил речитативом под аккомпанемент топшуура о том, что родная зеленокудрая мать-тайга приняла и укрыла от завоевателей-степняков тех, кто остался жив, до кого не дотянулись обагрённые кровью жертв руки врагов. Мало, совсем мало, мужчин осталось в живых, да и то только потому, что были они на охотничьих тропах и не знали о беде. Теперь им надо спасти людей, увести их в неприступные дебри, в непроходимые для коней горы. Лучше смерть, чем неволя.

Совсем мало осталось людей. Женщин надо беречь и беречь, чтобы создали они новых богатырей. Чтобы выросли они и сбросили врагов в волны Катуни, освободили своих родных из неволи.


* * *


Представление закончилось, но никто не спешил встать и уйти. Никто не мог заговорить громко. Вечер накрыл небо звездами, серебрился нарастающий месяц, тлели потухающие огни.

Но вот хозяева подбросили в костры дрова, поставили на таганы огромные котлы, где уже было отварено мясо марала и медведя. Сейчас вскипит варево, хозяйки выложат на блюдо-типши куски огромных размеров, разольют по пиалам и чашкам жирный бульон, и люди будут есть не спеша, словно нехотя. Их мысли всё ещё там, вдали веков, со своими предками.

Дети уложены спать. Улеглись спать и гости, кто где.

Певец, уставший сейчас больше, чем днём от длинного перехода, ест задумчиво самый лучший кусок, запивая изредка арачкой или сурпой. Он не любит пить арачку, чтобы опьянеть, но иногда она дает возможность легче уснуть. А завтра или другой рассказ этим же людям, или длинная дорога в другое урочище.

Сколько лет бродит по Алтаю этот уже не молодой человек! Сколько услышал он рассказов, легенд, преданий! Ему самому придумывать сюжеты не приходится. Кажется, сами горы, сама тайга, сами Белки Поднебесные повествуют ему и о сегодняшней жизни и о прошлой.

Утром, к спящему ещё, кайчи, прилёг босоногий мальчик. Очень осторожно, чтобы не разбудить, укрылся краем шубы, под которой спал старик, положил свою ручку ему на грудь и вскоре заснул, счастливо улыбаясь.

Вчера малыш не мог уснуть, как другие дети, и, когда кайчи опустился на мягкие шкуры –  постель, разделся и лёг, мальчик встал и подошел к нему.

- Деда, можно я у тебя спрошу... — обратился он к кайчи шёпотом.

- Да, конечно - так же шёпотом ответил кайчи. Он притянул ребенка к себе, приглашая присесть рядом, но почувствовал, что тот вздрагивает и понял, что тому холодно. Берестяной аил плохо сохранял тепло. Мужчина ласково уложил малыша рядом, укрыл шубой и сказал:

- Ну, спроси, радость моя.

- Деда, а как же ты поешь? У меня не получается.

- Я тебя завтра научу, балам, это надо понять, а потом тренироваться. У тебя получится. У всех, кто очень хочет, получается.

- Деда, а где растёт топшур?

- Я сам его сделал. Из поющего кедра, из шкурки неродившегося теленка марала.

- Как, деда, - не родившегося?

- Да так получилось... Задрал медведь маралиху, а та носила в себе телёночка. Охотники медведя наказали, мясо матки отдали женщинам, а шкурку маралёнка подарили мне. А струны я сплел из волос хвоста красивой лошади. Она на меня не обиделась, - пошутил певец, погладив мальчика по голове.

 - Деда, а горы наши большие?

- Ты спрашиваешь о их высоте или о том, долго ли по ним ходить? - Мальчик развел ручки, и певец засмеялся.

 - О, Алтай велик. Мне довелось его исходить вдоль и поперёк. Он ведь не только наш. Много народов живет на Алтае, малыш. Много языков и наречий слушают горы. А он говорит со всеми только одним языком. Этот язык всем понятен, потому что он - Язык Великой Любви. Есть в горах и тайга. За ее сумеречность она зовётся Черневой. Есть река с чистой, хрустальной водой. Это - Бия. Она - родная сестра Катуни. Ты был на Катуни?

- Да. И отец мой был. А на Бии я не был, - опечалился малыш.

- Не горюй. Твоё –  впереди. Побываешь! А Бия эта сразу взрослая река. Она начинается не с ручейка, а с озера. И зовут это озеро Золотым.

 - Почему? Там –  золото? Как у мамы сережки?

- Нет. Но там в воду смотрятся березы. И, видимо, какой-то чистый человек, увидев отражение осенних берез в воде, назвал его Золотым. Есть об этом и другие предположения. Но Алтын-Кёлю всё равно. Он несёт радость людям, хоть как его назови.                   

- А где еще ты был, деда?

- 0-о-о! В верховьях Каракола я омывал лицо в 0чах Земли. Это такие озерки, словно детские глазки. Бывал я и на вершинах многих гор.

Посчастливилось поцеловать подол Святой Трехглавой Горы Уч-Сумер.

- А почему поцеловал –  подол?

- Не хотел пачкать своими подошвами лик этой красавицы. Это она научила меня кайларить.

                      

- Ты уже был тогда старым?

- Нет. Не старым. Но я умел уже повторять шум реки, шум тайги, пение птиц, шуршание травы. Много уже что умел. Но Святая Гора дала мне свою Силу, свой Дух, чтобы я мог рассказывать людям о прошлом и будущем. С той поры я редко возвращаюсь туда, где родился.

- У тебя нет семьи?

- Нет. Есть родные. Ты тоже мой родич. Дальний внук.

- Нет деда, у тебя есть семья. Я тебя люблю. Все-все – тебе семья, –  прижимается к деду дальний родич внук.

- Знаешь, дедушка а я когда-то был девушкой, любил тебя, а ты меня.  Но нас убили...

В аил вошла женщина. Она только что закончила мыть посуду, и услышала шепчущие голоса.

- Бала! Эй, бала! Иди-ка спать. Не мешай дорогому гостю отдохнуть.

В темноте ласковый, тихий, словно шелест трав, голос, поднял мальчика с постели кайчи и перенёс в свою шерстяную постель, где давно спали его братишки и сестрёнка.

- Завтра мы поговорим с тобой, милый, - шёпотом сказал певец и тоже смежил веки. - Надо же, что придумал малыш! Он — девушка, в какой-то из бывших жизней, а я – её  батыр! Надо же!

Утром гости разошлись, разъехались, а певец с мальчиком стали собираться к аржану. Никто о новорожденном источнике не знал, и кайчи решил показать его мальчику.

Закинув топшуур за спину, певец закрепил его так, чтобы он не мешал при подъеме, чтобы случайно не стукнуть, не сломать своего друга. Мальчик попросил у матери лепёшку. Она завязала в узелок мясо, курут, лепёшку, наполнила маленький тажуур арачкой и подала сыну. Походный свой опустевший тажуур старик пристегнул к ремню. Вода аржана вчера понравилась всем, и её выпили до капли.

Певец никому не сказал, что ночью ему было плохо. Никого он не хотел обременять беспокойством за себя. Боль в сердце пришла внезапно и постепенно уходила. Он болел уже давно, но никто не знал, как он страдал. Каждый раз, начиная кайларить, он боялся теперь не закончить. Вчера он отдал много сил, передавая эпос своему роду и его гостям. Хозяйка аила, мать мальчика, была родственницей по матери. Они были очень похожи – сын и мать. Похож на них и певец. Сегодня надо научать мальчика кайларить. Ребенок хочет научиться. И обязательно надо скрыть не отступившую от сердца боль. Иначе ни мальчика, ни его самого не отпустят, а начнут лечить все, кто может!  Лечиться певец не любил.


* * *


Дети стойбища смотрели, как по лысой горе карабкались две фигуры. Одна большая и одна маленькая. Все любили родича, знаменитого на весь Алтай кайчи. Вон он, ведёт своего преемника к новому аржану. Мальчик несёт еду и два растеньица, из которых могут вырасти два тополя, если вода в аржане хорошая. А она, кажется, даже очень хорошая.

Далекие фигурки остановились почти на половине высоты горы. Дети стойбища и мать мальчика видели, как они сажали растеньица. Значит, аржан там, посреди лысой горы. Вот большая фигура человека села, зачерпнула ладонью воду и омыла лицо. Вот и малыш нагнулся, черпает воду. Со стойбища аржана не видно. И ручейка тоже.

Женщина больше не могла смотреть. У неё много дел. А дети видели как певец и их братец сели рядышком, тесно прижавшись друг к другу… Дальше наблюдать было уже не интересно, и у каждого нашлись более важные дела.


*  * *


Боль не уходила но и не увеличивалась, и певец с ней, сжился. Он рассказывал, как надо извлекать звуки из гортани, как подражать природе, как это же самое делать на топшууре.

Мальчик оказался гораздо способнее, чем ожидал кайчи. Стало припекать солнце, и оно уже могло слышать два голоса-кая. Низкий кай старика и неуверенный тоненький кай ребёнка.

- Возьми топшуур, внучек. Играй.

- Я боюсь деда, как бы не сломать.

- А ты не бойся, Я же тебе сам предлагаю. Бери-бери, - видя, что мальчик смотрит на топшуур, как на нечто недосягаемое, ободряет певец, протягивая ему свой волшебный инструмент. Мальчик взял, тронул струны, прислушался...

- Как вздохи… - удивился он.

- Сделай ветер, - посоветовал кайчи, и мальчик попытался это сделать.

- А теперь кукушку... А теперь зажурчи, как этот аржан... Видишь, у тебя уже получается.  Он взял топшуур, и малыш услышал пение знакомых птиц. Его синие глазки внимательно следили за корявыми, но немыслимо чуткими пальцами музыканта.

- Ничего, милый, ты всему научишься. Теперь этот топшуур твой. Я тебе его дарю.

Мальчик даже ручки спрятал за спину - так он напугался, а старик засмеялся. Но этот смех не успокоил, а взволновал ребенка. Это был смех через превозмогание боли. Он очень серьезно взглянул деду в глаза, и тот покивал головой, дескать, все верно. И топшуур твой и я скоро уйду в мир иной.

- Иди, родной в стойбище. Пусть кто-нибудь из мужчин придёт сюда… А друга моего, топшур, береги. Он тебе поможет... иди... а я помечтаю. Подожду здесь...  Иди...

Мальчик взял топшуур. Певец прикрепил его к спине ребёнка, как это делал сам. Ребёнок стал спускаться по крутой горе, а кайчи, глядя на мелкое донце аржана, задумался. Горячая боль не проходила, но усилясь недавно, остановилась, словно затаилась для решительного броска. Кайчи снял шапку, распахнул навстречу солнцу грудь, словно показывая ему свое горячее, такое же, как само солнце, сердце, отданное любимому Алтаю.

Перед его мысленным взором начали проноситься видения. Вот он еще ребенок, меньше этого мальчика, и в руках у него выскобленная лодочка. Она, как уточка. Надо к ней сделать спинку. Где-то у него есть кожа. Кожа без шерсти. Теперь приколотить деревянными гвоздями. Этому он научился нечаянно, когда из высохшей щепки вывалился сучок. Он был тоненький, как гвоздик. Мальчик с ним чего только не делал. Теперь-то он и дырки крутить научился очень узким ножом... А тогда -- к горлышку утки он привязал ниточку из жилы марала, какими мама сшивала шкурки для шубы, чтобы таскать уточку по земле. Нитка запуталась, натянулась как раз над дыркой в шкурке. Мальчик задел нитку, и она издала звук. Потом он стал делать специально лодочки с шейкой и дырки в шкурках, раздавая изготовленные игрушки другим детям.

Потом пришло умение и страсть к подражанию всего, что он слышал. И голосом и топшууром он воспроизводил всё, что хотел. Услышав мальчика, гости везли его с собой, чтобы он поразвлекал и других. С тех пор и бродит по горам певец гор и их далёкой истории...

А святая гора Уч-Сумер его создала заново. К ней он пришёл сам. Один. Он напился воды у подножия ее, долго думал, представлял жизнь Алтая, небесно-голубых гор с дымками, зависающими у их подножий и вершин и вдруг, не ожидая от себя этого, запел. Он пел только сердцем. Его чистой красивый голос огласил горы, отдаваясь эхом. Он перемежал голос с каем, словно повторял то, что нашептывают ему сейчас горы, и требует Трехглавая Святыня, С тех пор он очень глубоко чувствовал всё, с чем соприкасался, словно не глаза, не уши, не руки, не тело ощущают жизнь, а душа, а сердце.

С тех пор встречи с ним были праздниками для людей. И уже никто не просил его покуковать или погреметь громом. Он рассказывал жизнь. И люди, даже всего один раз услыхав его, никогда уже ни про что не забывали, но, кажется, сильнее впечатлялись воспоминаниями. Потому что он пел им Жизнь.

И вдруг он вспомнил себя в прошлой жизни. В той, о которой пел людям вчера вечером.

Среди мужчин, бросившихся спасать соплеменников, от врагов был и он. Молодой, красивый, черноглазый батыр. Его невесту не нашли среди трупов, и он понял, что она в плену. Всей душой, всем своим чистым сердцем он любил свою землю, свою тайгу, горы. Частью родины была она - его любимая, синеглазая красавица.

Кайчи замер. Лицо девушки, которую он любил в своем воспоминании-видении, было точной копией лица мальчика, ушедшего в стойбище за помощью.

А видение не отступало. Он видел её бьющуюся в руках разъярённых воинов, он пробивался к ней, сокрушая своей палицей врагов. Но их было много. Слишком иного. А девушка кричала, звала его. Потом она повисла на руках мучителей. Парень понял, что она умерла. Он закричал её имя страшно и отчаянно, он рванулся к ней, но удары настигли…

- Я иду к тебе, любимая... Мы обязательно встретимся... – прошептал воин и умер.


* * *


Кайчи прижал руку к сердцу.

- Видишь, мы и встретились, любимая… Ты, родная, теперь мой внучек. Мой голос, моя песня, моя жизнь…

Он говорил нежные слова, когда-то не сказанные своей невесте. Он любовался её синими, как горы Алтая, глазами. В его сердце слились в одно два образа - девушки и мальчика-ребенка, и он уже не различал себя-певца, сидящего у аржана и себя-парня, пробивающегося через врагов к девушке.

Когда пришли люди, позванные мальчиком, кайчи сидел, опершись спиной о камень, сложив ноги удобным калачиком, руки его покоились на коленях, голова чуть откинулась назад, и на лице его застыла мечтательная улыбка. У ног его журчал аржан.