Сказки старого кедра

В. Г. Кушнаренко-Суртаева

СКАЗКИ СТАРОГО КЕДРА      

 

Девочка прибегала к кедру, едва удавалось вырваться из дома. Бегать к нему было недалеко, но она не хотела, чтобы кто-нибудь знал об этом её пота-енном месте и всегда сначала убеждалась, что ее никто не видит. А таиться ей было необходимо. Ведь кедр молчит, если она здесь не одна.

Все началось год назад. Любознательная душа девочки искала необычного. Никто и не подозревал, что эта чертёнок-девчонка, одновременно сорванец и недотрога, нуждалась в одиночестве. Чтобы думать.

Не однажды над ней подтрунивали и даже бранили, если она задумыва-лась на виду у домашних, и она стала искать тихие места, где ее никто не мог увидеть и высмеять.

Год назад она случайно оказалась возле Старого Кедра. Кругом росли сплошной стеной другие кедры, кусты черемухи и высокие пучки. Они на-дежно скрывали ее от посторонних глаз.

Задумавшись, девочка не почувствовала прикосновение хвойной руки кедра, по-гладившего ее растрепанные волосы, но кедр стал шептать ей ласковые слова, как это делают старые люди, когда обращаются к маленьким детям. Девочка прислушалась:

- Ты уже не первый раз приходишь сюда. Тебе неуютно в большом, широ-ком мире?

- Да. Но откуда ты знаешь?

- Сердцем чувствую.

- У тебя есть сердце?! – удивилась девочка.

- Конечно. Только не все хотят об этом знать.

- О! … Но я же сорванец! Я же могу выболтать об этом людям! Зачем ты сказал мне…

- Ты живая и говорливая. Это верно. Но верно и то, что ты ищешь отдыха, может быть даже от самой себя.

- Нет, я люблю думать.

- Это одно и тоже, - ласково погладил девочку по голове кедр, - Приходи ко мне, девочка. И, если хочешь, я расскажу тебе свои сказки.

Девочка от радости не могла вымолвить ни слова. Она прижалась к тол-стому стволу и заплакала. Впервые ее слезы были светлыми и благодарными. С тех пор она спешила сюда, где взрослела душой, испытывая необъяснимое чувство причастности ко всему, о чем поведал ей Старый Кедр.

 

КАРА-БАЛА

 

Это было много лет назад. В аиле охотника раздался крик младенца, ко-торый только что родился. Отец взял его на руки и весело засмеялся:

- О! Кара балам! Совсем черный ребенок! Спасибо, жена! – и поцеловал ее сына.

- Так и назовем нашего мальчика, - сказала слабым голосом мать и нежно приняла его в свои руки от мужа.

А охотник отправился в тайгу, чтобы найти подходящий росток кедра и по-садить его у аила. Он принес совсем крохотную кедрушку, взрыхлил место и бережно посадил. Потом оградил от случайностей плетёной корзинкой и ска-зал:

- Расти, Кара-Бала! Будь братом моему сыну, моему первенцу.

 - Так меня и зовут с тех пор – Кара-бала.

- Ты теперь уж стар для имени Бала, но все равно очень интересно, - засмеялась девочка, прижимаясь щекой к дереву.

 

МАЛЬЧИК КАРА-БАЛА

 

Мы и впрямь росли, как братья с моим тезкой. Его цепкие ручёнки хвата-лись за меня, чтобы встать, когда он учился это делать, но я был слишком мал, чтобы поддержать его. Один раз он выдернул меня из земли и громко заплакал. Его мать прибежала и увидела меня в его ручёнке. Она не стала его наказывать, а бережно посадила меня на старое место. Мой братец тоже, как мама, прихлопывал землю, как мог. И я почти не болел от этой пересадки.

Каждый день он поил меня родниковой водой, произносил слова, которым учился сам, а я шуршал ему свои сновидения. Так мы и росли, не разлучаясь надолго. Много позднее мы стали замечать, что я догнал, а потом и перегнал ростом своего брата-человека. Он уже задирал голову, чтобы обменяться со мной улыбками приветствия.

Он рос, мужал и, наконец, стал уходить в тайгу на охоту со своим отцом. Крепкие руки натягивали тетиву лука, и меткие стрелы доставали белок, соболей, маралов.

Большая веселая семья моего названного брата ела досыта мяса, а рядом со мной подрастал целый лес кедрушек, посаженных отцом в честь рождения де-тей.

Кара-Бала и я прожили двадцать зим, когда рядом построили еще один аил. В нем поселился мой брат со своей молоденькой женой.

И тогда я услышал песню. Это первая песня, которая прозвучала у моих ветвей. Я полюбил жену друга Аяну, как любил его.

Но недолго звучал чудный голосок в охотничьем аиле. Однажды ночью я заметил людей, которые, потаясь, шли к нашему стойбищу. Я шумел, как мог, я сгибался, чтобы достать до аила, я хлестал ветвями по его бокам, но у людей с чистой совестью сон безмятежен и крепок. И меня никто не услышал.

Пришлые люди ворвались в оба аила. Я слышал удары и стоны. Я слышал предсмертные крики людей. Я слышал битву Кара-Балы с несколькими злодея-ми. А потом я видел, как  чужаки унесли связанную Аяну.

Больше в аилах никогда не звучали голоса.

- Зачем ты рассказал мне эту страшную сказку, Кара-Бала? Я боюсь!

- Не бойся, девочка. Но помни, что добро и зло ходят рядом. Я хочу рассказать тебе про Аяну.

- Так ты встретился с нею?

 

АЯНА

 

- Да, я встретился с нею через много зим. Аилы уже сгнили, покрылись травою и опавшей хвоёй от наших шуб.

Однажды осенью двое приехали на лошадях, спешились и присели у моих корней, как ты сейчас.

Голос женщины заставил меня встрепенуться. Я всмотрелся в ее лицо и узнал. Да, девочка моя родная, это была она. Аяна. Одежда ее была покроя по-жилых женщин, но взгляд ее живых глаз и голос остались прежними.

Она обратилась к своему спутнику:

- Кара-Бала! Я привела тебя сюда через двадцать лет. Здесь погиб твой отец. Здесь погибли все твои родичи по отцовской линии. Но этот кедр, что приютил нас, носит имя твоего отца, как и твое тоже. Он друг твоего отца.

От ее слов мне стало и тепло и горько. Я не забыл своего брата. И рад встрече с его сыном. Я зашумел ветвями, приветствуя их, и Аяна засмеялась:

- Вот видишь, он принимает нас.

- Приветствую тебя, Кара-Бала, - обратился ко мне сын Аяны, вставая и низко кланяясь. От его голоса дрожь прошла по моему стволу – так напоминал он голос своего отца.

Аяна и Кара-Бала построили новый аил, и я снова стал чувствовать себя хорошо. Только Аяна все реже смеялась. Однажды она подошла ко мне и, со-всем как ты, прижалась щекой к моему стволу. Я почувствовал слезы и сдерживаемые рыдания женщины.

 - Кара-Бала…Я прошу тебя. Я заклинаю тебя! Сбереги моего сына. Я скоро уйду в безвременный мир. Будь ему отцом. Будь отцом моих будущих внуков и правнуков. Помни о нас…

Скоро сын похоронил мать. Он оплакивал ее у моих корней, и я навевал ему успокоение.

- Но почему она к тебе вернулась?

 - О, это уже другая история.

 

ЫРЫСТУ

 

На стойбище, где жил Ырысту, жила девочка Аяна. Семья Ырысту была богатая, жадная и чванливая. Мальчишке все было позволено. Единственный сын, баловень, не мог даже представить, что красавица, нежноголосая Аяна, может полюбить охотника далекого пастбища Кара-Балу. Но она полюбила и уехала с ним в горы, в черневую тайгу, и была очень счастлива.

Ырысту, имея такое достойное имя, совсем ему не соответствовал своей черной душой.

Он собрал своих дружков, таких же никчемных людей, напоил их арач-кой, накормил свежим курутом и позвал выкрасть Аяну. Но пьяные дружки посмеялись над Ырысту, говоря, что Кара-Бала отберет жену даже из-под семи замков. Тогда Ырысту решил сгубить весь род Кара-Балы. Так они и сделали.

Не знал Ырысту, что Аяна сбережет в чреве дитя своего любимого, об-манет Ырысту и воспитает в сыне любовь к своему отцу.

Двадцать лет продержал в неволе Аяну убийца, но однажды перепил арач-ки, подавился куском мяса и умер. Только тогда Аяна и ее сын смогли вернуть-ся в горы. Вот как это было.

- Какие печальные сказки ты мне рассказываешь, Кара-Бала!

- Трудно слушать, да, девочка?

 - Да, дедушка кедр.

 - Ну, что ж, расскажу тебе и весёлые.

 

ОХОТА

 

У Кара-Балы было много братьев и сестер.

- У какого, дедушка?

- У моего названного брата. Ну, так вот. Однажды отец придумал им игру. Набил негодную лисью шкуру загатом, привязал ее веревками так, словно она идет, если потянешь за одну из них.

Дети стреляют, радуются, что попадают в цель. Однажды пятилетний бутуз вышел из аила, смотрит, лиса движется. Натянул поскорее лук, выстре-лил, лиса упала. Не привык малыш видеть, чтобы их забава падала, побежал посмотреть. Лиса лежит. Мальчик заподозрил неладное. Почему лиса лежит? Ведь отец сделал ее так, что в нее хоть сколько стреляй, а она не падает.

Мальчик огорчился, взял лису за заднюю ногу и поволок домой. Голову опустил. Виноватым, себя считает.

- Ата! Упала лиса. Прости меня. Сделай снова, чтобы ходила, - чуть не плача обращается сын кедр отцу. А отец увидел лису, понял, что сынок с первой добычей в аил пришёл, засмеялся, погладил по голове и говорит:

 - Эта лиса будет воротником на шубе твоей матери.

Мальчик и тогда ничего не понял. Дети постарше смеются уже, а бутуз все ждет, когда его побранят.

Тут мать подошла к сыну и говорит:

 - Ты, милый, живую лису убил. Случайно, да? Это твоя первая добыча, родной.

Заулыбался малыш, мужчиной себя почувствовал. Но хвастать не стал. И так знают все, что и он уже добытчик.

 Девочка вздохнула. Ей захотелось пожить в этой большой дружной семье.

 - Жалко, что убили их всех.

 - А ты знаешь, малышка, что ты тоже из этого рода Кара-Балы?

 - Правда?!

 - Конечно, правда. Аяна сберегла род своего мужа. Деревня, в которой ты живешь, выросла вместе с людьми, которые пошли от сына моего друга.

 - Значит и я тебе родня?

 - Значит, родня, - зашумел хвоей, смеясь, Старый Кедр.

 

САМЫЙ ДРЕВНИЙ ЗАМЫСЕЛ

 

 - Дедушка Кара-Бала! Ты – мудр. Скажи, что самое важное в жизни?

 - Я думаю, это смерть и рождение.

 - Да? – смутилась девочка.

 - Послушай, что я тебе расскажу. Я роняю шишки. Ты их собираешь и ла-комишься. Мои семена погибают, давая тебе пищу. Верно? Вкусно и полезно.

 - Да, очень вкусно.

- Но, - продолжал кедр, - некоторые орешки попадают на землю, прораста-ют, и, значит, рождается новая жизнь. Верно? А что делается с орешком? Он гибнет, чтобы жил его росток. И так всегда. Семя гибнет ради рождения. Это обновление жизни растений всегда и везде. Видно, это и есть самый древний замысел природы.

 - Как интересно ты говоришь, дедушка! Я бы сама не догадалась.

 

СОН

 

Маленький мальчик Аяс не любил ложиться спать.

 - Бессонница ты моя! – сокрушалась мать, - Ты не можешь спать, а я очень хочу. Смотри, все уже видят свои сны.

 - А у меня своего сна нету! – расстроился сын.

 - Сходи к кедру Кара-Бале, он подарит тебе сон, который будет только твоим, - скрывая хитринку, посоветовала мать.

Аяс вышел из аила и подошел ко мне.

 - Дедушка Кедр! Пожалуйста, подарите мне хоть на время какой-нибудь сон! – вежливо обратился мальчик.

 - Я охотно подарю тебе один из моих снов навсегда, - ответил я, догадав-шись о хитрости женщины, - слушай:

Далеко-далеко отсюда, через несколько рек и перевалов отсюда, живет красавица река Лажа.

  Она сбегает с вершин гор ручейками чистыми и голосистыми. Когда-то Лажа была девочкой и любила взбираться на вершины гор.

Однажды она поднялась на самую высокую гору в округе и не могла сдер-жаться от восторга. Перед нею расстилалось голубое чудо горной красоты. Она увидела несколько озер у самого неба, в которых вода, как чистейший хрусталь, просвечивала до дна.

Лажа пыталась увидеть в ней рыбок, но их не было. Вода замерла, глядя в такое близкое бездонное небо.

Цепи ближних и дальних гор поражали взгляд девочки своим разнообрази-ем и дикостью. Даже ей, видевшей красоту ежедневно, захотелось сохранить это в памяти навсегда. И девочка закричала в небо:

 - Э-ге-ге-гей!!! Небо! Подари мне это сновидение! Я буду спать и видеть его вечно!

Небо ответило:

 - Ты не можешь вечно видеть один и тот же сон. Ты человек, а он так непостоянен!

 - Так придумай же что-нибудь!

 - Хочешь, я превращу тебя в чудесный поток, и ты будешь видеть это чудо всегда?

 - О, конечно! Обрадовалась девочка. Небо превратило ее в речку. Лажа счастлива в своем сне. Она никогда не расстаётся со своей грёзой.

 - Я дарю тебе, малыш, сон Лажи. Спи и старайся увидеть красоту своего края.

- Ну, и что, этот мальчик стал спать? – спросила девочка.

 - Да, представь себе. И видеть свой сон, - прошумел Старый Кедр.

 

ШИШКОБОЙ

 

- Тебе бы парнишкой родится! – сердится отец, - Ну что ты всё по кедрам лазаешь, как белка!

А я белка и есть! – не обращая внимания на воркотню отца, смеется черноглазая девушка с очень длинными косами, - только отстриги мне волосы.

- Нет!

- Ну, ата!

- Нет, я сказал!

- Они цепляются за сучки!

- А ты не лазь по деревьям!

- Папочка, миленький! Аяс сказал, что я – лучший шишкобой в семье.

- Ох, уж этот засоня Аяс! Ему лишь бы сны глядеть! Вот он тебя и похва-ливает, чтобы самому не лезть с прогоном за шишками.

- Папочка, отстриги волосы!

Но отец не посягнул на волосы дочки. Они были мягкие и пушистые. А еще они были духовитые от трав, которыми их мыли. Разве поднимется рука остричь такую красоту?! Но волосы дочке мешали. Это верно. Ниже колен, они цеплялись за сучья, прилипали к смоле, захлестывались вокруг тела. Даже заплетённые в косы и уложенные вокруг головы, они умудрялись цепляться и делать своей шустрой хозяйке неудобства. Голова ее становилась огромной на тонкой шее. Отец боялся за жизнь дочери и не хотел пускать ее шишкобойни-чать.

 - Эй, Аяс! Гляди! – раздался в аиле голос девочки.

- Ой! О-ой! Кутай! Что ты делаешь? – в ужасе закричал брат.

- А вот и еще! – весело отозвался голос сестры.

- Тебя мамка побьет! – волнуется голос Аяса.

- А я на кедр заберусь! Не достанет! – хохочет сестрёнка.

Отец не выдержал и заглянул в аил. Косы девушка повесила над своей по-стелью, где у нее висел трофей: ветка кедра с шестью шишками. Очень редко такое встречается. Тут же зверьки из разных сучков и корешков. Осиное гнездо. Она его недавно отвоевала у ос. Уж совсем обнаглели, в аиле проходу от них не стало… И вот висят косы…

Девушка оглянулась. Отец стоял, опустив плечи, из глаз его текли слезы. Девушка испугалась.

- Ата! Ата! Не плачь! Я их к голове привязывать буду, когда буду дома!

- Ах, дочка, дочка! – только и нашёлся отец.

А девушка и впрямь была настоящим шишкобоем. Она ловко и быстро взбиралась на кедры, даже если они были не лазовые. Легкая, она использовала для рук и ног не только сучки, но и кору. Наверху она своим прогончиком в минуту сбивала все шишки, бросала прогон, как копье, подальше от кедра и спускалась вниз. Ни отец, ни мать, ни сестры и братья не могли спокойно видеть, как делала это их ловкая девочка. Не касаясь ногами сучьев, она перехватывалась руками за тонкие ветки и прямо по кроне, на виду у всех, спускалась все ниже и ниже и меньше чем за полминуты достигала нижних сучьев, чуть осматривалась и спрыгивала на землю. Так умел лазать по деревьям только один из ее братьев. И, однажды увидев это, она уже не хотела лазать по-иному.

Косы были помехой, и она их остригла. И вот теперь она стоит перед отцом, вино-вато опустив голову, а он притянул ее к себе, погладил по остаткам волос и сказал:

- Ну, что ж. Дело сделано. Обратно не прирастишь.

А потом сказал сыну:

- Аяс, приведи голову сестры в порядок.

Покачал головой, посмотрел долго и серьезно на дочь и тихо добавил:

- Ох, шишкобой, шишкобой!

 

ШИШКАРНЫЙ ПРОМЫСЕЛ

 

- Дедушка Кедр, мой отец сказал сегодня, что в кедровниках надо наладить шишкарный промысел. Что это такое? Отец мне не объяснил, говорит, что ему некогда.

- Не обижайся на него. Он говорит правду. Ему не хватает времени, зато оно есть у меня…

- Шишкарный промысел, говоришь. Люди всегда что-нибудь придумыва-ют. Промышляют белку. Промышляют кабаргу, медведя, марала, глухаря. Вот и орех промышляют. Достают. Собирают шишки.

- А-а. Поняла. Мы всегда шишки промышливаем, - подтвердила девочка.

- Не промышливаем, а промышляем, - усмехнулся кедр. – Да, таежные лю-ди без ореха жить не могут. Это верно. Но это запасы на питание для себя. В орешках много масла.

- Как у коровы? – удивилась девочка.

- Ну … Не совсем. Но тоже очень полезное и вкусное. Много орехов да-вят, отжимают масло и едят.

 - Я не ела, - обиделась девочка. – Мне не давали.

- Сама сделай и угости других.

- Я не умею.

- А ты натри орех на посаке. Ты знаешь, что это такое?

- Да это два плоских камня. На них мама ячмень для талкана трет.

- Верно. Так вот и орех натри. Собери все натертое или натолченное в ме-шочек и положи под камень.

- На землю?! – ужаснулась девочка.

- Нет. Знаешь, как мама курут отжимает?

- Знаю.

- Так и орех. Только гнет надо еще тяжелее.

- Спасибо дедушка Кедр. У меня будет свой шишкарный промысел.

- Да. Конечно. А папа твой с другими людьми соберёт много шишек, очи-стит орех и отправит на маслобойню кедрового ореха. А потом привезёт тебе для угощения и масла и кедрового молочка и жмыху. Так что не сердись, девочка, на своего папу.

- Ага. Не буду. Спасибо тебе, дедушка, - прижалась к дереву девочка.

 

МЕДВЕЖАТНИК

 

- Э-э-э! Проходи, проходи, гость дорогой. Садись, где сиживал не раз. Как твои дети? Как твоя жена? Не болеешь ли сам? – так встретил Кедр пожилого человека в охотничьей одежде.

Девочка впервые услышала, как Кедр разговаривал не с нею. А девочка человека испугалась. Лицо его было изуродовано. Нос обезображен, щека сдвинута, рот перекошен. Она только потому и не убежала, что от страха приросла к месту.

А страшный человек, взглянув на девочку, горько усмехнулся, видя ее ужас, присел на корень и тихо сказал:

- Видишь, каким я стал.… И зовут меня теперь «медвежьи объедки».

- Ничего, друг! Душа-то целой осталась. А лицо…. Лицо не душа…. Жена, говорят, привыкла уже. Конечно, ей видеть тебя жалко. Но она же много лет видела тебя самым красивым и сильным мужчиной в округе.

- Да… жена, наверное, уже привыкла. И все же мне легче в лесу, чем среди людей.

Все трое долго молчали.

- Как же это получилось?

- Осечка, Кара-Бала. Осечка. Сороковой медведь был. Шибко, однако, дю-жий. Ружье не выстрелило, он меня и подмял. С затылка на лицо лапой своей когтистой кожу с волосами содрал. Тело рвал. Думал, помру я. Хорошо, что ножик не подвел меня.

     

Кожу с лица на затылок снова себе натянул, а потом выстрелил в воздух дуплетом, оповестил о беде и потерял сознание. Спасибо, недалеко другие охотники были, не дали помереть. Очухался уже дома. Ожил, однако. Орехи да маральи рога помогли. А ещё мумиё было. Сила вернулась. А лицо…

- Не печалься, друг-медвежатник. Всякое в тайге бывает. Не ходи больше один-то.

- Я всегда был один. Один и буду. Привык, однако…. Ну, а как ты, здоров, дорогой?

- Не тот уже я. Не тот. Много тысяч лун прожил. Видишь, красноватые покрывала опавшей хвои стали толще, чем раньше? Собольки оббегают меня чаще.

- Ну, дорогой, тебе ещё сотни две годков стоять бессменно, - засмеялся медвежатник. Твой курешок, да и сам ты, поприносит еще всем красоту и пользу. У тебя на верхушке канюк чаще, чем на других пить просит.

- Дядечка, а кто такой канюк?

- Так мы в тайге зовем птицу кедровку – таралку. Она словно канючит жа-лобно так «пи-ть, пи-ть!» Вот и канюк, - ответил ей охотник, отметив про себя, что девочка перестала его бояться.

- Так что ты, дружище, еще погреешь ножки кабарге в своей опавшей хвое, - про-говорил человек, погладив корень дерева и любовно оглядывая старый кедр.

- Что правда, то правда. Рано мне еще падать. Но вот болтливым станов-люсь. Девочке сказки рассказываю.

- Сказки?! Интересно послушать.

Внимательно прислушиваясь к разговору друзей, девочка совсем успокои-лась и перестала бояться человека в охотничьей одежде. Она подошла к нему и взобралась на колени. Девочка пальчиком дотронулась до шрамов на изуродо-ванном лице охотника, вздрагивая от жалости.

- А ты, Кара-Бала, рассказывал ей сказки  про звериные тропы? про хари-усные тони? бадановые ковры?

- Нет, не рассказывал еще, но расскажу обязательно, если она захочет слушать.

- Захочу! Захочу! – воскликнула девочка и захлопала в ладошки. Кедр и охотник тихо засмеялись.

 

БАДАНОВЫЕ КОВРЫ

 

- Дедушка, а что такое бадановые ковры, - спросила девочка, посетив кедр в другой раз.

- Ты любишь пить бадановый чай?

- Да, мама его варит с молоком.

- А ты когда-нибудь видела, как растет бадан? Нет? Ну, ничего. Еще уви-дишь. Он растет в горах, часто на скалах.

      

Иногда его заросли так велики, что напоминают пестрый ковёр. Новые зе-лёные листья спокойно подставляют свои бутоны для солнца. Но и это еще не всё. Прошлогодние листья еще не побурели и лежат на земле под приподнятыми листьями, только что раскрывшимися, ярким алым покрывалом. Под этим сплошным настилом не видно ни корней, ни земли, ни старых отживших остатков былых ковров. Вот про такие бадановые ковры и просил рассказать тебе наш друг медвежатник. Они раскидываются природой на много километров и ждут прихода людей.

Таежные люди в это время никогда не тревожат бадановые ковры. Зато ко-гда отцветут их цветы, когда красные листья станут темно-коричневыми, к ним придут за лесными подарками благодарные люди. Они бережно соберут прошлогодние листья в мешки, не поранив живые. И еще они возьмут корней бадана, но делая это аккуратно, что бы не повредить всему растению. А корни у бадана почти не покрыты землей и корешки, которыми держатся веревки корней, очень слабенькие. Стоит с силой  рвануть за такую веревку-корень и многометровый бадан будет погублен. Надо любить и знать особенности этого растения, чтобы не уничтожить в один миг то, что создаётся веками.

- Он что, такой хлипкий? – переспросила девочка.

- Да как тебе сказать… Корень-то сам по себе мощный, но не хочет жить под землей. Не защищается. Доверчив, что ли.

Таежники никогда не обижают кормильца. А корни эти едят. Но пришлые люди беспощадны или оттого, что временные или от незнания, или еще от че-го.

- Я буду беречь эти ковры, дедушка Кара-Бала.

 

ЗВЕРИНЫЕ ТРОПЫ

 

 - Мой друг-охотник просил рассказать тебе сказку о звериных тропах. Тебе интересно?

 - Очень интересно, дедушка Кедр.

 - Звери, если их не пугают, не любят прокладывать себе новые пути. Особенно в горах. Они, как люди, нуждаются в воде, в соли, в пище. И если человек знает, где обитает каждый вид звериный, он легко прочитает по тро-пам, как проходит жизнь любого из них. Самые широкие тропы у водопоя. Звериные дороги сходятся здесь. Ведь у берегов рек растения гуще. Им хватает  влаги расти сплошной стеной. И травы здесь высокие, и кустарник переплетается как войлок. Поэтому мелкое зверье пользуется дорогой маралов, лосей и медведей. Зачем им обшабаркивать свой мех о сучья?! Они просто напьются в разное время.

Другое дело – человек. Люди делают свои тропы ровными и красивыми. Они на них не перепрыгивают через колодины и камни, а равняют и делают такими, как речки зимой.

Но охотники ходят звериными тропами. Они перешагивают через упав-шие поперек тропы деревья, наступают на кочки, которые образуются на тропе, как пороги. Они защищаются руками от ветвей, которые любят цеп-ляться за одежду и шапки охотников. Но они долго идут по тропе, терпеливо снося неудобства, чтобы узнать где, когда, сколько и кто….

 - Не поняла, дедушка.

 - Где кто живет. Когда ждать встречи на тропе. Сколько кого появилось. Ведь охотник никогда не убивает понапрасну.

                             

Однажды в заячью петлю угодила кабарожка. И что она делала на заячьей тропе, не знает никто. Наш с тобой друг-охотник обнаружил ее полузадушен-ную, подбежал, стал освобождать. Кабарга плакала, как маленькое дитя. Голо-сок ее жалобно дрожал, а из глаз катились слезы.

 

Освободив, охотник растер ей шейку, сделал ей массаж, оглаживая всё её тело. И как только она ожила, дикий нрав поднял ее на ноги, и она молнией метнулась в заросли. А охотник перестал ставить петли на зайцев. Таковы охотники. Они заботливы и жалостливы. И убивают они тогда, когда необходимо, и тех, без кого природа спокойно обойдется.

 - А как они узнают?

 - Хм. Наблюдают. Весной не убьют самочек, потому что они или ждут, или растят малышей. И вообще стараются не убивать их.

 - Дедушка, а папа говорил, что много охотников развелось нынче. Зверя меньше, чем охотников.

 - Это не охотники. Это браконьеры. Безжалостное племя хапуг. Тайга, до-ченька, это вечная новизна и обновление. Тайга – это кедр. Охотники говорят, что тайга кедром жива. Много зверья кормится орехом. Брать зверьё можно. Но не уничтожать его. Брать деревья тоже можно, но нельзя уничтожать тайгу.

 - Дедушка Кедр, с какой болью ты это говоришь!

 - Да…Ты права. Потому что дорвались до тайги лесоистребители. И гибнет все под их механизированной рукой. И меня спилят.

 - Тебя?! – ужаснулась девочка.

 - Да.

 - Нет! Нет! Я умру без тебя!

 - Успокойся. Спокойнее. Не дрожи так, девочка. Я еще жив.

 - Ты не умрешь! Я защищу тебя!

 - Хорошо, хорошо. Защити и зверье, и их тропы, - засмеялся кедр, гладя девочку по голове.

 

ХАРИУСНЫЕ ТОНИ


- Дедушка Кара-Бала, ты мне не рассказал еще про рыбу.

- Да-Да. Расскажу сейчас. Ты любишь жареную рыбу? Да? Я так и знал. Все люди любят. А какую ты любишь больше?

- Хариусов, дедушка. Еще таймешков. Еще ускучей. Еще селёмов. Еще широколобок.

- Широколобок?! – очень удивился кедр, - они же некрасивые.

- Ага. Некрасивые. Но мяско у них белое-белое, вкусное-вкусное! Я их са-ма ловлю под камнями в ручье, жарю, а потом хрум-хрум и съедаю все без ос-татка.

- Ну-у, удивила. И впрямь таежницей становишься. Но я хотел тебе о хариусных тонях рассказать. Ты знаешь, что такое тони?

- Нет еще, дедушка Кедр.

- Это места нерестилищ хариусов, ускучей, тайменей. Каждую весну рыба идет вверх по течению рек и каждая к себе в родной дом. Там самочки выметывают икру, а самчики – молоки. Только в чистейшей воде появляются из икринок совсем  крошечные рыбки. Они такие маленькие и прозрачные, что их незаметно. Там они и подрастают, а потом расплываются по всей реке в поисках пищи.

- Это роддом для рыбок, да, дедушка? Тонь – тонуть. А почему тонь. Ведь рыбки не тонут.

- Так называли люди эти священные для рыбы места. И надо очень беречь их, чтобы в реке было много вкусного чуда. Но лесоистребители не жалеют то-ней.

- Почему?

- Почему? Я думаю, что одни от безграмотности, другие от душевной ко-рысти. Только гибнет рыба, и все реже ешь ты свою любимую рыбу, все чаще покупаешь океанскую в магазине. Верно?

- Дедушка, откуда ты все знаешь? Ведь ты всегда стоишь на одном месте.

- Хе-хе-хе! – рассмеялся кедр, - а ты подумай.

- Подумала! Тебе рассказывают птицы!

- Угадала. Птицы тоже рассказывают. Хочешь знать, о чём мне рассказывают птицы?

- Конечно!


ПТИЧЬИ НОВОСТИ

 

- Ворона, а, ворона! Что ты так раскаркалась? – спрашивает кедр орущую птицу.

- Подружек собираю. Во-он там трое с ружьями и с одними санками идут к маральим тропам. Стрелять будут много, а мяса возьмут мало. Мороз остатки мяса заморозит, и нам, воронам, трудно будет клевать. Вот и созываю порань-ше, чтобы не проворонить, - ответила ворона.

                 

- Ха-ха-ха! Как, оказывается, просто!

Летит сорока, стрекочет:

- Слетайся, братва! Браконьеры близко! Сбегайся, плотоядное население! Эти трое много бед несут на своих гремящих палках! Многим копытным не по-везет сегодня! Чистить тайгу придется! Не пропадать же добру! ...

- Вот так я и знаю, что творится в тайге. А охотник такой шум не подни-мет. Он ничего не бросает зря. Из-за чего тогда шум устраивать на всю тайгу?

- А о хариусных тонях как узнал? – спрашивает заворожённая девочка.

- Многие рассказали. Подземные ключи поили меня водой, отравленной горючим, каким заправляют машины. В верховьях речки Кара-Кокши какой-то безответственный человек опрокинул бочки с горючим и не позвал на помощь. Он тогда погубил несколько тоней. Вода унесла этот яд течением, и везде умирала рыба….

Кто-то глушил рыбу аммоналом. Я сам слышал взрывы. А потом я зады-хался от удушливого воздуха после этих взрывов. А корни мои впитывали плохую воду. Я от этого болел. В этот год моя хвоя устлала потником всё во-круг меня. Было красиво, но я чуть не погиб….

- А что говорили люди, дедушка?

- А люди спорили и даже ссорились. Одни кричали, что им доведен план: сколько, где и когда рубить и пилить. А другие называли их безжалостными, недальновидными и даже врагами природы. Так что я много знаю о тайге и её жизни.

- Я очень хочу походить на тебя, дедушка Кара-Бала. Ты такой мудрый!

- Хе-хе-хе! – довольно зашумел кедр.

 

ДЕВОЧКА

 

Пронеслось время. Девочка выросла, но по-прежнему приходила к своему другу Кедру.

- Дедушка Кара-Бала, расскажи еще что-нибудь! – просит она.

Девушка тепло одета. Варежки и сапожки оторочены мехом белочки. Те-перь она сама шьёт себе наряды. На голове ее шапка из двенадцати лисьих ла-пок. Шелковая кисть красиво ложится на плечо. Тулупчик облегает ее стройную фигуру. Белый воротник и отвороты из заячьего меха соперничают белизной со снегом. Черные глаза девушки заботливо-любовно оглядывают Старый Кедр, щека прикасается к шершавой коре.

- Нет, милая, сегодня ты расскажи о себе, - отвечает Кара-Бала.

- Я выхожу замуж, дедушка. Его зовут Кара-Бала, как тебя. Можно, я при-веду его сюда? Ты не станешь молчать? – с тревогой спрашивает она.

- Приведи … - задумчиво откликнулся кедр.

И вот двое счастливых стоят рядом с древним деревом и ждут его слов.

- Расскажи о себе, балам, - прошелестел кедр.

- Я люблю ее. Очень люблю, - услышал он молодой голос и замер. Он вспомнил своего названного брата. Этот юноша имеет его имя и его голос.

- Что же ты молчишь, друг? – дрогнувшим голосом спросил парень.

- О-ох!!! Ты так похож на моего названного брата! Я счастлив, что встре-тил тебя, милый. Но я никогда не спрашивал имя твоей невесты.

- Меня зовут Аяна, - тихо сказала девушка.

 

СЕСТРЫ

 

- Дедушка Кедр, можно, я всегда буду приходить к тебе, и возможно, с детьми? - спрашивает Аяна своего зеленого мудрого друга.

- Да, девочка моя. Приходи. Но сейчас я расскажу о тебе самой. Хочешь?

- Обо мне?! Конечно, хочу!

И кедр зашелестел своей хвоей.

                         

Далеко- далеко, в преддверии Черневой тайги, в горах сказочного Алтая, текли-бежали две речки. Очень разные, хоть и звали их как близнецов – Сары-Кокша и Кара-Кокша. Сары – чуть желтоватая, уравновешенная, нежилась на немногих песчаных полосах, делая омутки для рыбы, удобные броды для жи-вотных, которые переходили с берега на берег, жуя сочную вкусную травку, а в жаркие дни спасались в теплых струях приветливой речки от паутов и мух.

Кара – совсем иная. И цвет ее темный, и берега покрыты хвойным лесом, и вода обжигает холодом. Буйные волны ее, обгоняя друг друга, перепрыгивают через валуны и камни, рассыпаются в брызги, и в солнечные дни берега любуются маленькими радугами, созданными их неистовством и весельем. Они, эти неугомонные волны, успевают сверкнуть семицветьем даже на боках шустрых хариусов, играющих в этом стремительном водовороте.

Речка Кара-Кокша, сбежав с гор, попадает в спокойные объятия сестры и, взбудоражив ее, несколько успокаивается сама.

Они встречаются у подножий двух гор, которые тоже, как сестры, стоят совсем  рядом, и разделяет их только слияние этих двух красавиц рек.

О них, этих горах, мудрые охотники рассказывали разные истории.

Давным-давно, говорили одни, жили две сестры. Звали их Зули и Ыйык. Одна из них, Ыйык, была уже невестой. Однажды она пошла на свидание с возлюбленным и позвала с собой сестру. Дойдя до слияния рек, резвушка Зули перепрыгнула через поток, а задумчивая Ыйык споткнулась и упала. Ее лучезарная корона оказалась в потоке, и теперь воды Кары с разбегу ударяются об нее. Зули ждет сестру, но Ыйык не может подняться. Она горько плачет, и слезы ее превращаются в горный хрусталь. Другие говорили. Что сестры Зули и Ыйык очень любили свою мать – Черневую тайгу и отца – Алтая. Однажды сестры узнали, что к ним идут нежданные гости и хотят полонить их зеленокудрую мать. Отважные девушки преградили им путь, закрыв собою все проходы к матери. Здесь, у слияния двух рек, остался единственный, очень узкий проход, через который непорочные сестры пропускают в  святая святых – Черневую тайгу - людей с чистыми помыслами.

Ыйык опустилась прямо в воду, принимая на себя всю мощь сестёр-рек, а Зули стоит, чуть откинувшись, словно восхищаясь её жертвенностью и красо-той. Так и остались вместе четыре сестры, очень разные, но приветливые и неразлучные.

В этом таинственно-прекрасном соединении сестёр росла девочка. Она ещё не понимала их языка, но приходила сюда снова и снова, словно её что-то притягивало к ним, и сестры терпеливо ждали мгновения пробуждения в ней искры безудержного желания познать их мир.

И однажды девочка почувствовала тайну там, где раньше не замечала ничего необычного.

Она стояла в воде, и одна её босая нога мерзла в воде холодной Кары, а другая грелась в воде теплой Сары. И только камень, совсем небольшой, мешал им слиться и стать одним, общим потоком. Девочка поменяла ноги местами. Теперь озябшая нога грелась в Сара-Кокше, а другая стала леденеть в Кара-Кокше. Девочка изумилась. Поняв, наконец, причину своих  ощущений, она ещё раз, для уверенности, проверила температуру по обе стороны камня, потом убрала его и засмеялась: вода перемешалась. Положив камень на место, девочка выпрямилась и всмотрелась в поток. Он бурлил и уносился в даль, оставляя после себя брызги на подоле бома.

Девочка стала внимательно осматриваться. Она слышала много легенд об этих горах и речках, но только сейчас, внезапно, поняла их смысл.

Открытие так поразило её воображение, что она замерла, вслушиваясь и всматриваясь в то, что было до сей поры близким и понятным, а сейчас - наполненным чем-то другим и захватывающим дух.

 - Бом…Бом-м-м!!! Это же значит – звук, грохот оттого, что  реки ударяют-ся в корону Ыйык!!! Бедная Ыйык… Бедная невеста… - подумала девочка. Вдруг она увидела, или показалось, что увидела, солнечный лучик, как от зер-кальца. Этот блеск напомнил ей притчу о слезах Ыйык, «горкиных слёзках». Девочке нестерпимо захотелось найти этот лучик.

Недолго думая, она переплыла двойной поток и, цепляясь за выступы, ста-ла взбираться на скалу. Под пальцами хрустел скрипун очень интересное растение, срывались камешки, но она ничего не слышала – так шумела внизу стремнина. Здесь гудение воды оглушало. Внизу, на другом берегу, было значительно тише.

Наконец девочка достигла того места, откуда вырвался лучик, позвавший к себе через воду и скалу.

Он лежал в крошечной расселине, этот кристалл горного хрусталя. Де-вочка почти без труда вынула его из ложа и рассмотрела.

- Какой правильный!

Хрусталь был, как карандаш, только совершенно прозрачный, толстый и короткий. И очень остро отточенный. Основание было бесформенно, и это немножко огорчило девочку. Неожиданно, совсем рядом, она обнаружила еще целую россыпь «горкиных слёзок».

- Наплакалась, милая, - погладила она с нежностью семейку хрусталя и стала спускаться вниз. Теперь ей было очень трудно. В одной руке были зажаты камешки, и спускаться оказалось гораздо труднее, чем карабкаться вверх.

Осмотревшись, она решила прыгнуть в пучину. Лететь было не высоко, но очень страшно. Она вообще ни разу не прыгала в воду с высоты. Оттолкнувшись сразу ногами и руками, она полетела вниз и вмиг скрылась в воде. Ее понесло течением. Девочка упрямо стремилась к пологому берегу. Наконец она вышла из воды и осмотрелась. Ее отнесло довольно далеко от Ыйык, и пришлось возвращаться за одеждой. Камешки она держала в руке, радуясь, что не выпустила их при прыжке.

  Разбуженная душа девочки словно прислушивалась к новым для нее, но вечным голосам природы. Она вдруг отчетливо поняла, что так неудержимо влекло ее к четырем сестрам, - ей хотелось быть с ними, как сестре, пятой сестре.

- Сестры! – звонко закричала она. – Я хочу быть с вами навсегда!!! И че-рез шум воды расслышала:

- Да!- Да! – Да!

  

НОСТАЛЬГИЯ

 

- Милый, Кара-Бала! Мне без тебя плохо. Мне плохо без гор. Послушай, что я рассказала своему сыночку вдали от родины. От тебя: «Что ты пристал ко мне, малыш, что я не могу быть в доме одна? Нет, я ничего не боюсь. Нет, ла-пушка, никто меня не обижал и тебе некого за меня побить. Успокойся. Хоро-шо, я расскажу тебе, почему я боюсь остаться наедине с собой.

Давным-давно, когда тебя еще не было на свете, жила я далеко отсюда. С пробуждения и до сна меня окружали скалистые горы, с которыми так весело было говорить. Как?

- Э-ге-ге-гей! Горы Алтая!

- Ая! Ая! Ая! – отвечали они.

- Я уже здесь!

- Есь! Есь! Есь! – гудели они мне моим голосом.

- Вы скучали по мне?

- Не! Не! Не! – отрицали горы.

- Эй, ты, гора моя любимая!

- Я! Я! Я! – радовалась гора.

- Я к тебе сейчас приду!

- Жду! Жду! Жду! – отзывалась гора.

Так мы и жили, радовались росистым утрам, вместе переживали непогоду и ветер. Эхо то звенело, то глухо вторило, но всегда отзывалось на мои восторги.

Горы были моей стихией. Они дарили мне ледяную речку Кара-Кокшу, в которой в знойный день вмиг станешь сосулькой. Они кормили меня кедро-выми орехами, сладкими медунками и чудесными кандыками. О, эти кандыки! Их фиолетовые цветки угощали меня пыльцой такой вкусной, что память о ней живет во мне, как о клюкве - вспомнишь, и слюнки текут.

А клубеньки я любила есть сразу. Выковыриваешь копорулькой белый, с добрый палец толщиной сладкий корешок, обчистишь и хрумкай таежный де-ликатес, набирайся сил.

А колба!!! Вообще-то ее зовут черемшой, но алтайцы зовут ее по-своему – колба. Как наешься, за версту от тебя несет, будто чеснока наелся.

Горы мне дарили свои живые ковры. На бомах там и сям висят, неиз-вестно, как и  чем цепляясь за скалы, кусты маральника. Его цветы ни с чем не сравнишь. Редкий любитель острых ощущений рискнет добраться до них. Я добиралась. Я верила своим горам. Они мне подставляли под голые пальцы рук и ног трещинки, уступчики, чтобы я могла вблизи полюбоваться этой прелестью. Назад я возвращалась с веткой, которую цепляла, как хвост, за пояс, и под дружные визги и ахи то от страха, то от восторга моей детской публики. Кусты этой прелести росли и на вполне доступных местах, там можно было ломать охапками, но это никого не радовало. Зато небольшая, «трудная» веточка расходилась по рукам друзей в виде сучков, листочков и лепестков.

             

Ты удивляешься, что я все отдавала? Глупенький, у меня же оставалась ра-дость и весь тот куст, который, может быть, и сейчас висит на высоте более ста метров над ревущей внизу водой.

Зачем я уехала оттуда, говоришь? Это еще сложно для тебя, но я постара-юсь объяснить.

Моя родина высоко в горах. Там не все люди могут жить. Часто там бы-вает дождь и почти всегда сыро. Не хватает воздуха. У человека появляется горная болезнь. Так вот и я не смогла жить на своей единственно любимой родине. Мои горы не уберегли меня от нее. Надо было спускаться с высоты.

Это трудно, малыш, покинуть то, что любишь, то -- ради чего, кажется, и на свет-то родился. Ничто не заменит степь человеку сепи. Ничто не заменит горы горцу. И ты теперь не спрашивай, почему я плачу, когда остаюсь одна. И во сне и наяву я брежу своими горами. Горы зовут меня то жалобно, то властно, но не могут дать мне воздуха. Даже краткие поездки заставляют меня задыхаться, словно я – рыба, вынутая из воды.

Фиолетовые сумерки и ослепительно розовые закаты в горах пробуждают во мне еще большее горе разлуки. Родина, малыш, у человека одна. Она одна согреет твое сердце в разлуке. Одну ее ты видишь во сне. Она одна принимает тебя таким, какой ты есть.

     Ты пока не понимаешь этого. Может, тебе посчастливится не покидать свою родину никогда».

 

ТЕПЛАЯ ПАДЬ


Я вернулась к тебе, Кедр моей жизни. Там, на чужбине, среди хороших, но привязанных к своему краю людей, я была одинока и… несчастна.

Я сейчас из тайги. Я была в Теплой Пади.

- Я знаю, - глухо прошумел Кедр. Я был с тобою.

- Да?

- Да. Моя душа всегда с тобой, Аяна. Ты устала. Тебе больно. Я знаю, ЧТО ты шептала там, в Теплой Пади: «Тайга. Теплая Падь…. Я снова пришла к тебе. Ты – мое вечное воспоминание и вечная боль. Ты лежишь передо мной, как перекрёсток двух миров, в которых мне суждено жить. Моя бунтарская суть постоянно ощущает присутствие господства ипокритов. Они всегда стремятся надломить духовную силу всего, к чему тянутся их вожделённые руки. Они не хотят замечать свое бесстыдно-глубокое невежество и грабят природу последовательно и беспощадно. Это маньячно-безудержное экономическое зло губит планету.

Оно погубило и тебя, моя тайга. Моя любимая Теплая Падь.

           

Передо мной конкретная картина гибели не только твоей жизни, но жизни тысяч и тысяч таких же, как ты, красавиц – уголков редкостной первобыт-ности.

Ты помнишь, какая ты была, когда я пришла к тебе впервые? Это было ве-чером. Ты – грандиозное зрелище пространства. Нетронутая тайга, исчезающая в ночи. Задумчиво-приглушённые сизые тона и музыкальность искуссно подо-бранных красок. Я тогда сказала тебе, что ты – песенно-томная глушь.

Ты смотрела в небо вместе со мной на летящие образы облаков, подкра-шенных закатом, смотрела своими плотно сомкнутыми вечными кронами и ро-няла на меня парный дождь.

Я тогда впервые поняла, что такое парный дождь. Помнишь, я нырнула от веселого ливня под защиту твоих ветвей? А потом, когда умчались тучки, от-плакав свои слезы, ты сама стала дождить каплями тяжелыми и светлыми. Они скатывались с твоей хвои прямо на меня, и мне стало смешно и зябко. Вот то-гда-то я и поняла, что это такое – двойной или парный дождик.

Однако, ночь не принесла мне никаких неудобств. Я тогда подумала, ка-кая же ты заботливая, тайга! И не чёрная,  а именно – черневая. До той ночи я оспаривала твое название. Я думала, что ты злая. Но, увидев вблизи твой спокойный дремотный колорит, я стала думать о тебе иначе.

Сейчас передо мною двойное осмысление твоей жизни.

На месте твоих огромных кедер растут иные породы деревьев, которые как-то стесняются находиться здесь, будто зашли в чужой двор. А твои остатки – сиротливый подрост – уже не чувствует себя уверенно, возвышаясь над кучерявыми головками березок и осинок, которые оказывают ему преданную помощь.

Ты помнишь, тайга, как пришли к тебе люди, которые сгубили тебя? Они были веселы и деловиты. И даже те, кого ты всегда кормила, были среди них с какими-то непонятыми палками.

Ты не ожидала такой боли. Люди стали наносить на бока твоих деревьев роковые стрелы подсочки. Твоя кровь – живица – переливалась в подставлен-ную посуду и застывала. Твоя жизнь приносила пользу людям. Ты своей смер-тью служила ненасытной жадности жестокого их племени.

Я стою у пня того самого кедра, который приютил меня в ту первую ночь у тебя в гостях. Он такой огромный, что на нем могли бы спокойно танцевать три человеческие пары, а не те две белочки, что смешно резвились сейчас. Они, конечно, испугались меня, цвикнули и исчезли в зарослях, а я с помертвелой душой прикоснулась к нему, к безобразному пню. Время тронуло его, как и всё вокруг. Я процарапала ногтями путь от внешнего края к сердцевине пня и стала считать кольца. Я считала сотни и сотни лет, и мне становилось все страшнее и страшнее. Около семисот колец насчитала я на этом пне, А ведь кедр тогда не был дряхлым! Да и не был этот кедр самым могучим у тебя.

Замерев у пня-исполина, я представила, как люди боролись с этим великаном. Вот внешние надпилы. Но они не достигли сердцевины. Выше этих надпилов ступенями идут другие надпилы. Но и они не затронули сердца кедра. Пила вообще не задела его. Видимо, люди вбивали клинья,  и кедр рухнул, не выдержав свей тяжести. Как же, наверное, ты замерла, Теплая Падь, когда в смертельном поединке победили эти муравьи-люди, такие беспомощные без своих приспособлений…

Я не прошу прощения у тебя за тех людей. Их нельзя простить. Я не прошу прощения себе. Я так слаба перед неизбежностью. Но я клянусь тебе рассказать о тебе другим.

Те, кто не принадлежит к моей расе справедливых, будут ещё сильнее ненавидеть меня. Те же, кто созвучен мне, станут сильнее еще на одно звено, имя которому – Теплая Падь».

 

МОЛИТВА ДИКОЙ ПРИРОДЫ

 

- Дедушка Кара-Бала! Я слышу природу. Она просит сказать о себе вслух, рассказать людям и Богу.

-Расскажи. Помолись у моих корней. Пусть слышат все. Расскажи так, словно ты сама и есть Природа.

 

«С твоего божьего позволения родилась я, Господи!

Обитатели мои берегли меня, кормились моими дарами, потому что они – часть самой меня, как и горы, и елани, и леса, и вообще всё, что есть на земле. Потому я и называла себя «множественным единством» и представляла собою гармоничное коллективное бессмертие.

И ты был мною доволен, Господи.

Я пила звеняще-чистый воздух, тепло твоего солнца, сияние твоей луны. Еще я различала еле слышимое бормотание таежных людей, которые не обижали никого. Они  просили есть, и я соглашалась дать им пищу и кров, ничего не требуя  взамен.

Они понимали красоту. Они учились петь, слушая звуки мои и подражая им. Ещё они любили наблюдать таинства густеющих сумерек и рождения утра, а потом рассказывать сказки своим детям. Они учили их любить и беречь меня так же, как любили и берегли сами. Они обожествляли мои воды, мои горы, твое небо и звезды, твои тучи и молнии. А я любила их, как детей, которых ты наделил разумом, Господи!

Счастливая, вобравшая в себя все земное, я радовала твой взор своим со-вершенством. Ты даровал мне в держание всю планету. Как просторы зари не имеют границ, так и мои владения не знали их, пока…

Тропы, как сплетающие ленты вились легкими штришками по моей по-верхности. Нежные росы, как шёлк, стлались на заре по моим еланям, лугам и долинам. Благоухающие дымки цветения земли  уносились к тебе, Господи.

Всё было простым и безмятежным, как снегопад в безветрие. И всё казалось бес-смертным, нетленным, прекрасным.  Да. Все казалось бессмертным, пока…

Всему виною стал человек. Раньше я не видела в нём угрозы. Ведь ты даровал ему разум, Господи! Со временем, что-то изменилось в нём. Он стал слепнуть и глохнуть. Его глухота и слепота развивались как-то неестественно. Зрение его становилось зорче, благодаря устройствам, придуманным им, но он переставал видеть меня. Он стал слышать раньше неслышимое для его слуха, но переставал слышать меня. Он становился всё  раздраженнее и нетерпимее. И уже не просил меня поесть и напиться. Он брал сам. Он стал брать больше, чем ему необходимо.

Его безудержные желания хлынули в мой мир дерзко и беспощадно, нару-шая гармонию моей жизни.

Потом ему стало мало того, что я могла ему дать. Он взрыхлил мои самые чистые поляны и посеял зёрна. И я помогла им заколоситься. Он подчинил себе моих животных, подкупив их легкой пищей.

Но не это огорчало меня, Господи! Я знала, что человек имеет двойные корни. Одни корни связывали его с тобой, а другие были пуповинной связью со мной. Вырывая свои корни из моего лона, он обрекал на гибель и себя, и меня.

Человек придумал себе свой мир, в котором не было места ни мне, ни тебе, Господи. Он замкнулся на самом себе. Он сам заключил себя в тюрьму, из которой до сих пор не спешит выбраться.

А я по частям умираю и ухожу в мир заоблачной страны. Скоро ты уви-дишь похороны моей флоры и фауны. Человеку обо мне уже почти нечего ска-зать. Нечего петь. Живые уголки моих прежних владений остались только в недоступных человеку местах, но он скоро найдет способ добить меня.

И я останусь в галерее твоей памяти, как прекрасная невеста, уходящая из жизни в уродливом безобразии.

Неужели ты этого хотел, Господи!

Ты уже давно не любуешься мною, да и мне стыдно показаться тебе в таком виде. И я придумала смог. Я накидываю его на рой человеческих фигур, которые, как черви в язве, шевелятся, извиваются, пьют и развратничают. Человек зовёт меня теперь «дикой природой», словно я и не была первозданной красавицей.

Прости меня, Господи, За мои горькие слова, за молитву, которая, как миллионы других стенаний, может быть, так и не дойдет до твоего сердца.

Прости меня, Господи! Аминь»...

- Спасибо, Аяна. Ты меня растрогала, родная…. Не плачь. Успокойся. Ты все сказала, как надо, - погладил старый Кедр женщину по голове ветвями.

 

ВЕРА СТАРОГО КЕДРА

 

- Ну, не всё и у нас плохо. Есть и хорошее кое-что, - проговорил Кедр, как обычно тревожа пышные волосы Аяны.

- Мне кажется, что уже ничего нет хорошего, дедушка. Теплая Падь меня так расстроила, что я уж ни во что хорошее не верю.

- Охо-хо! – вздохнул Кара-Бала, а потом весело зашуршал хвоей и хитренько зашептал, - Что я тебе расскажу!!! А? Рассказать, что ль?

- О чем, дедушка?

- О Кедрограде.

- О Кедрограде?! О том, который был на Уймене? Да он давным-давно ис-чез, как и не было вовсе!

- А ты послушай! Послушай!.. Тут недавно у меня гости были. Два человека. Один дедок да один молодой. Я поначалу тоже не шибко их приветил. Но они были уставшие и сели отдохнуть возле меня. Я слышал, о чём они говорили, и мне снова захотелось стать молодым!

- О чем же они говорили, что ты так развеселился, дедушка?!

Уселись они, достали еду, чайку из термоса налили, да так и беседовали неспешненько.

Дедок заговорил, прихлебывая чай из кружки:

- Кедровники, сынок, - это вечный источник ценнейшего сырья для всего живого и для науки. И этот уникум…

- Дедушка Кара-Бала, а что такое уникум? – забыла о просьбе помолчать Аяна.

- Ну, это, я думаю, значит – неповторимый, единственный. Такого нигде в мире нет…. Да ты послушай! Послушай, что мудрый человек-то говорит. Не перебивай.

      

И этот уникум ждёт-не-дождётся, когда же люди увидят наконец, ТО, что находится рядом с ними…. Увидят и по-хозяйски – именно по-хозяйски, а не варварски! – будут использовать его с наибольшей пользой для всего живого…

- Ты слышишь, дочка! – Для всего живого! – горячо зашумел Старый Кедр, волнуясь. И они уже никогда не станут травить все живое дустом, аммонием…

- Я почти ничего не поняла, - смутилась Аяна, - ведь ты хотел рассказать о Кедрограде.

- Ну, так и рассказываю!

Старик говорит:

- Идея разумно вести хозяйство в тайге привела пятерых студентов Ленин-градской лесотехнической академии к мысли взяться за ее осуществление. Пар-ни доказали, что живая тайга даст пользы в тысячи раз больше, чем только дре-весина из нее…

А это правда, дедушка Кара-Бала? – снова не выдержала Аяна.

– Да, родная. Старик прав…

Что такое кедровая тайга?! Это и пушнина, которую называют мягким зо-лотом. Это и кедровое масло, какое ты сама умеешь делать. Это и изделия из древесины. Это и маральи панты. Это и бесценные лекарственные растения. Это бревна для строительства. Это живица…

 - Живица?! Ты, видно, забыл, дедушка, что от подсочки деревья умирают! – ужаснулась Аяна.

- Нет, не забыл. Не забыл. Успокойся и слушай. Когда кровь у одних людей берут, Аяна, другим вливают, как это называется?

- Донорством, а что?

 

Да то, что и у деревьев живицу брать можно, если с умом…

Так вот, старик сказал молодому, что Кедроград – это такое хозяйство, ко-торое поможет и тайгу восстановить, и рыбные тони привести в порядок. Он много говорил про экологию, про грибы…

- Но Кедрограда нет, дедушка, - потухшим голосом произнесла Аяна, - его сгубили…

- Не переживай, родная. Будет Кедроград. Будет. И я доживу до того вре-мени, когда люди поймут всё и станут заботиться о здоровье тайги и вообще о здоровье всей земли. А это значит, что они станут заботиться о себе. О своей жизни и жизни тех, кто родится после них. Так сказал старик. Так сказал моло-дой. И я им поверил, Аяна.

 

Кедр замолчал. Его тонкие ветви с длинными мягкими иголками гладили волосы взволнованной женщины. Он словно переливал свою веру в нее, в человека, так легко ранимого, такого хрупкого и впечатлительного. Он жалел ее за то, что ей, как всем людям, не дано жить так долго, как ему. И она, воз-можно, не успеет увидеть то, что предстоит увидеть ему. И он пытался дать ей силы жить мечтая…

Человеческие мечты, если они светлые, могут делать чудеса. Старый Кедр Кара-Бала верил в доброту людей. В их Разум. В Высшую Справедливость. Да. Он верил. Верил и жил этим.